Статья на сайте artguide.com, в которой византийская мозаика VI века трактуется как современное искусство.
Гостеприимство Авраамово и Жертвоприношение Исаака. Мозаика пресбитерия, собор Сан-Витале. 546–547
В соборе Сан-Витале есть композиция, в которой богословская отвага облекается в форму радикального модернизма, хотя слов таких авторы не знали, а если бы и знали, то непременно открестились бы. В пресбитерии в одну сцену объединены два события, которые в Книге Бытия происходят в разное время, в разных местах, описаны в разных частях Книги и вроде бы несут разные послания. В мозаике же Сан-Витале само их сопряжение и его способ высекают яркую вспышку в точке соединения Ветхого и Нового Заветов. И это не короткое замыкание, а разряд длиной во всю священную историю.
Агнец зовет Авраама. Деталь мозаики пресбитерия
Две эти сцены — гостеприимство Авраамово и жертвоприношение Исаака. В Книге Бытия между этими событиями пролегают годы. Художник же придает обоим сюжетам всемирный масштаб, то есть приурочивает их ко всем временам, к истории человечества в целом.
Души праведных в Лоне Авраамовом. Капитель из церкви аббатства Альспах. Середина XII века
…В этой композиции, в этой точке смыкаются Ветхий и Новый Заветы — завет Бога с человеком. Назвать такой финал «счастливым концом» язык не повернется. Сын человеческий проживет жизнь без каких-либо льгот и привилегий, а завершит ее долгой, изнурительной смертью раба после предательства и отречения учеников, унижений, издевательств и пыток. Безо всякой помощи свыше. Исаака от гибели спасли, Иисуса нет. Бог стал для своего сына Авраамом, который принес в жертву собственного ребенка. И за кого? За тех, кто лучше Его сына? Праведнее? Добрее, талантливее, умнее? Да нет. «Не сравнивай: живущий несравним».
Рембрандт ван Рейн. Жертвоприношение Исаака. 1635. Государственный Эрмитаж
Страх Божий есть дочеловеческая, детская, щенячья степень доверия — такая, которая предполагает преодоление доводов рассудка, инстинкта свободы и силы человеческой воли. Та самая степень, которая понадобилась, чтобы поверить в способность иссохшего старческого лона зачать сильного, здорового, красивого мальчика. Страх, готовый оказаться ожиданием милости и доброты, так и не став ни на секунду уверенностью, что все будет хорошо.
Это может звучать оптимистически — но на самом деле ужасно! И это отлично понимал такой глубокий знаток Писания, как Рембрандт. В его интерпретации жертвоприношения отец превращается в резника, в убийцу, в скотобойца. Бледный, измученный, взъерошенный, он надавил огромной сильной ладонью на лицо подростка, перекрывая взгляд, дыхание, крик. Как будто сын его — тот самый барашек, притом безо всякой уменьшительной ласкательности. Для такого доверия надо быть человеком недюжинным и в некоторой степени вообще переступить через человеческое.
Лоно Авраамово. Миниатюра из Жития Василия Нового. Нижегородье, XIX век
